Невинно экспериментируя с пленкой в 1982 году американский мультиинструменталист, продюсер, композитор, звуковой и видеохудожник Уильям Басински и не мог предположить, что сделанные в то время лупы станут элегией конца света, ¬– того мира, который он так долго знал, и чьим символом были Башни-близнецы Всемирного торгового центра, уже разрушенные к тому моменту, когда он закончил оцифровывать как раз те самые лупы почти двадцатилетней давности. Он решил их издать серией из четырех дисков, назвав их «The Disintegration Loops» и посвятив их жертвам 11 сентября 2001 года. В первый и последний, по его словам, раз в жизни он сопроводил первый диск из серии концептуальным текстом, из-за чего ему почти в каждом интервью приходилось отвечать на один и тот же вопрос связи альбома с трагедией. Понятно, неприятно быть связанным с такими событиями, если не одно «но».

Размышления о смерти всю жизнь сопровождали этого легкого, веселого, жизнерадостного человека, оказавшегося в эпицентре нью-йоркской музыкальной жизни 80-90-х, построившего дом-студию-клуб Arcadia в Вильямсбурге в Бруклине, где он постоянно устраивал вечеринки, записывал свою музыку и продюсировал разные проекты, в том числе именно он записал первое демо Энтони Хегарти. Казалось бы, откуда темные мысли в голове этого образцового хипстера, как-то сказавшего в одном из интервью, что «рос несчастным, постоянно хотел умереть и вообще никогда не рождаться». Оцифровкой лупов он занялся тоже не от хорошей жизни, находясь в кризисе среднего возраста, как сказали бы многие, когда он оглядывался назад и хотел понять, откуда он пришел и что его ждет. В результате это депрессивное настроение инициировало его счастливую музыкальную карьеру, и сейчас даже трудно понять, достиг он уже ее пика или еще ожидает. Мечты о признании начали сбываться.

Когда вышел его “Shortwavemusic” на Raster-Noton, демо которого он передал на Карстену Николаю, невозможно было поверить, что этот материал был записан еще в конце 70-х и начале 80-х, вдохновившись музыкой и идеями Джона Кейджа, Стивена Райха и, конечно, Брайана Ино, что практически сделало его равным с ним и одним из создателей эмбиента, по крайней мере, по времени и качеству материала он не уступал Ино. В 2008 году Макс Мостон нотировал его “The Disintegration Loops”, премьера состоялась на 54-й Венецианской биеннале в том же году в исполнении ансамбля Alter Ego — сбылась еще одна давняя мечта, со студенческих времен, — стать настоящим композитором.

Как дела? Что нового?

Прекрасно, спасибо. Я на женевском фестивале La Batie. В воскресенье вечером Женевский камерный оркестр под руководством молодого маэстро Райана МакАдамса исполнял прекрасные аранжировки Макса Мостона “The Disintegration Loops 1” и “The Disintegration Loops 2”. Потрясающий концерт, я на седьмом небеот счастья. Сейчас смотрю на Монблан из окна гостиницы и даю интервью. Свежий ясный солнечный день, просто прекрасно.

Где ты учился и что ты играл в то время?

Старшая школа в Ричардсоне в Техасе и Государственный университет Северного Техаса, оба с замечательными музыкальными программами. Я изучал классическую игру на кларнете, чуть позже я взялся за тенор-саксофон. А играл я во множестве разных групп на протяжении многих лет, особенно в Нью-Йорке — рокабилли, авангардный латиноамериканский джаз, рок, свободная импровизация, что угодно.

И как это все повлияло на твою музыку?

Да все как-то на меня влияет. Кто знает? Прямо сейчас я смотрю на верхушки деревьев небольшой рощицы под окном напротив храма, нежный бриз колеблет листву, и то, как по-разному листья и ветки колеблются в ответ на ветер, тоже на меня влияет.

Как ты занялся экспериментами с пленкой?

В конце 70-х магазины подержанных вещей полнились старыми катушечниками и пленкой, и стоили они очень дешево. Когда я узнал о Стиве Райхе, Фриппе, Ино и других от своих друзей и любителей музыки, особенно от Джеймса Элейна, я не мог не удержаться и не попробовать себя в этих экспериментах и бросился в них без колебания. Джеймс работал закупщиком в музыкальных магазинах и приносил горы пластинок домой каждый день, он до сих пор заядлый коллекционер, поэтому у меня всегда был доступ к его богатой фонотеке. Через него тогда я переслушал всех немцев, — Клауса Шульца, Конрада Шницлера, Конии Планка — всех.

У тебя были с Джеймсом совместные проекты, что-нибудь вроде его рисования в реальном времени совместно с твоей музыкой?

Так мы так жили, но не публично, дома. Когда мы познакомились в Дентоне в Техасе, я работал натурщиком в художественных классах в университете. Пару раз Джеймс расписывал мое тело для класса и потом еще раз на одной из легендарных вечеринок молодых художников в Дентоне. В Сан-Франциско у нас было совместное шоу в галерее Даны Райх в 1979 году, мне кажется, тогда это были его широкоформатные картины и мои «саундтреки к его живописи», которые я играл на катушечнике на протяжении всего времени выставки. Его живопись и скульптуры создавали драматический декор в Arcadia, а начиная с конца 1980-х мы сняли несколько прекрасных короткометражек и видео. Я часто использую его видео на своих концертах, в том числе и для “Nocturnes” в Москве.

Чем ты занимался все то время, когда ты убрал свои пленки в чулан и вспомнил о них десять лет спустя?

Я думаю, ты имеешь в виду период с середины 1980-х до середины 1990-х. Я продолжал дальше заниматься своими экспериментами, а также играл во многих разных группах. Потом мы переехали в Вильямсбург и построили Arcadia в 1989 году, мы стали организовывать концерты, я сам играл и продюсировал группы, в основном местных молодых музыкантов. В Arcadia я курировал тематические серии из 4-5 концертов в сезон, печатал флаеры и сам их разносил по разным местам. В то время много музыкантов и художников переехали в Вильямсбург. Там же у нас выступала Диаманда Галас на Хэллоуине на вечеринке вампиров, это было зрелищное шоу. Там же получил свое музыкальное воспитание Энтони (Хегарти), мы всячески поддерживали его музыкальные начинания и призывали бросить свои театральные проекты с его Blacklips Performance Cult. Я играл в первом составе Antony And The Johnsons почти 5 лет до тех пор, пока моя собственная карьера не пошла в гору и я не стал слишком занят. Это было захватывающее и плодотворное время. В 1989 году многие промышленные здания были заброшены, девелоперы открыли их для художников, где те выполняли их заказы. Люди стали устраивать концерты в лофтах, открывали кафе, рестораны, галереи. Двадцать лет спустя большинство художников уехало, а район остался самым модным на планете.

Расскажи о своем проекте “Hymns of Oblivion”.

Это был песенный цикл с моим другом и поэтом Дженнифер Джаффе, членом художественной группы TODT. Мы положили на музыку ее мрачные красивые стихи, и я надеялся сделать более «доступный» проект, который может быть был бы издан на каком-нибудь лейбле, но тогда желающих его взять не было. Это был мой готический период, когда я пытался подписать проект на один из лейблов и занимался разными экспериментами в своей новой студии, заполненной синтезаторами, другими электронными инструментами и микшером на 36 каналов. Я отмастерил альбом на DAT и мне теперь страшно поставить его послушать, DAT  — такой говенный носитель, как в то время думали «для архивов».

Что заставило тебя вдруг оцифровать свои лупы?

Это нужно было сделать. Однажды мне было так плохо от того, что я нигде не работал и не зарабатывал, что я решил поработать у себя в студии. Работа денежку копит. И знаешь, что случилось? Эти два дня, в течение которых я просто решил сделать цифровой архив старых лупов на CDR, стали определяющими, и моя карьера сдвинулась с места, пока я записывал, как эти шесть мелодий сами собой и каждая по-своему распадаются. Глубоко волнительный в то время для меня опыт, и целыми днями, неделями, месяцами я переслушивал этот цикл, думал о нем и размышлял…

О чем?

Когда он был закончен, я был глубоко тронут его искупительной природой. Как распадалась каждая из этих мелодий, каждая в свой срок, каждая по-своему, при этом каждый момент рождения и смерти этих мелодий был зафиксирован, они остались в памяти и не были забыты.

Каково это быть так тесно связанным с такой трагедией?

Как с любой другой трагедией в жизни, – это никогда не заживающая рана, шрам, но мы должны уметь с этим жить. До сих пор осталось много вопросов, на которые нет ответов. Нужно жить дальше и делать все, что можно, чтобы прийти к позитивному настрою.

Кто предложил переложить цикл на ноты и как все это случилось?

Это мечта всей моей жизни, но всегда это было за пределами моих способностей. Я бросил университет через два года, чтобы заняться экспериментами с пленкой и пойти в магистратуру в школу тяжелых жизненных испытаний. В 2008 году мне написал письмо Мануэль Зурриа из римского ансамбля новой музыки Alter Ego с пожеланием поработать со мной и оркестровать одну из моих вещей для музыкального фестиваля на Венецианской биеннале. Я слышал их потрясающую работу с Филлипом Джеком, с которым они исполнили изумительную вещь “Sinking of the Titanic” Гэвина Брайарса, и был крайне рад, что он ко мне обратился. Я предложил им короткую версию «Disintegration Loop 1.1», за что они сразу же взялись. В августе я уже был в Риме, где мы репетировали в их студии несколько дней, пытаясь понять, как лучше всего ее нотировать. Потом я отправился в Венецию, где записал разные шумы из моего крошечного номера: нежно поскрипывающее дрожание старого окна, раскатистый уличный шум, одновременно шурша пустой сигаретной пачкой в кармане. Я поставил эту запись на своем лаптопе на концерте, на котором я дирижировал ансамблем в огромном старом барочном здании арсенала, и получилось все прекрасно. Весной 2011 года я получил еще одно предложение от Ронена Живони, импресарио нью-йоркского оркестра Wordless Music. Он собрал оркестр из замечательных молодых музыкантов, играющих современную музыку в разных местах по всему городу. Он поинтересовался, можно ли исполнить какую-нибудь мою вещь, и я предложил ему оркестровую версию «Disintegration Loop 1.1», на что он сразу же согласился. И вскоре я уже был в Нью-Йорке, репетируя в лофте Энтони с оркестром, исполняющим оперу Роберта Уилсона «Жизнь и смерть Марины Абрамович», музыку к которой пригласили написать нас с Энтони. Я спросил у Энтони, кто бы мог стать аранжировщиком “Disintegration Loops”, и он сказал: «Спроси Макса». Макс (Мостон) зашел на одну из репетиций, где я спросил его, не хочет ли он этим заняться, на что он кивнул, широко улыбаясь, и ответил: «С удовольствием!».  Я сильно волновался, целое лето мы все это обсуждали по телефону, и вот Ронен говорит мне, что его коллегу взяли на работу куратором в Метрополитен-музей, и они хотят сделать проект ко дню памяти жертв 11 сентября, десятилетию со дня трагедии. Потрясающая мировая премьера исполнения оркестром Wordless Music состоялась перед 800 слушателями в Храме Дендера в крыле древнеегипетского искусства под управлением Райана МакАдамса, в конце публика не издавала ни звука в течение трех минут, пока не разразилась громогласными овациями, мы все были на седьмом небе от счастья.

Интересно, о чем ты думал все эти три минуты, что ты чувствовал?

У меня волосы встали дыбом. Я был потрясен, заворожен, потом через три минуты пролетел самолет, подхватив и унеся с собой сустейн последней ноты ми. Я ерзал на месте и думал: «Черт! Что сейчас будет?» Но чары спали и публика ожила.

Как ты попал в эту историю с оперой?

Звонит мне как-то Энтони и так, как будто речь идет о чем-то самом обыкновенном, спрашивает, а не мог бы я ему помочь с кое-чем. Я говорю: «Конечно. А с чем?». И он говорит: «Да так, оперу надо Роберту Уилсону написать о Марине Абрамович». Я говорю: «Я займусь этим только вместе с тобой…» И что ты думаешь? Я вот думаю, что я бросил трубку или еще что. Энтони великий человек, прекрасный друг, готовый всегда поддержать, а какой талант! какая харизма! Я им очень горжусь.

Расскажи о своем последнем альбоме «Nocturnes».

«Nocturnes» — очень формальная ранняя работа, я написал ее где-то в 1979 году из серии лупов звуков препарированного фортепьяно. У меня была графическая партитура и я записывал каждый трек поверх предыдущего так, что вернуть обратно ничего было нельзя, так что у меня была только одна-единственная возможность записать все правильно, или все нужно было бы начинать с начала. К сожалению, я был молод и у меня была парочка лупов, сейчас они мне кажутся странными, такими, как говорят британцы, приторными. В любом случае, они были совершенно не к месту, и в результате я сильно жалел, что добавил их в паре мест. Я все про…бал! Мать твою! Одна фатальная ошибка и все к чертям! Но спустя годы  на компьютере у меня получилось спасти ее от позора, поместив небольшой кусочек тут и там, и я издал ее в этом году с новой вещью «The Trail of Tears», которая звучит в одной из сцен в новой опере Роберта Уилсона. Для меня это мутная и темная запись, сирена в ночи, зловещий знак, но и в каком-то смысле Страсти Христовы. Мне очень нравится, куда приводит эта Дорога слез, и как все в конце разрешается.

Какую роль тишина играет в твоей музыке?

Первого тромбона?

Ха, а серьезно?

Определенно играет не последнюю. Только давай оставим это скучным музыковедам.

Как ты познакомился с Ричардом Шартье?

Я думаю, он сделал мою куколку вуду и постоянно втыкал в нее иголки, пока я не сдался! На самом деле его имя было в списке фанатов новой музыки всего мира, который мне дал Стив Роден, когда я готовил к изданию «Watermusic». Он очень благосклонно и живо отозвался на этот релиз и мы стали постоянно переписываться. В итоге он прислал мне трек для совместной работы, который стал нашим первым релизом. Через несколько лет он прилетел в Лос-Анджелес и мы записали свой второй альбом «Aurora Liminalis», который вышел в этом году, а недавно он переехал в Лос-Анджелес из Вашингтона.

Я думаю, у вас много общего эстетически и в методах работы. Вы оба любите вслушиваться в звук как бы через микроскоп, тем самым трансформируя и превращая его во что-то новое, он проделывает это с цифровым звуком и мусором, ты тоже много копался в мусоре — лифтовой музыке.

Мне очень нравится его музыка и его рафинированная минималистическая эстетика, при этом он очень веселый парень и некоторые его сайд-проекты совершенно нелепы и безумны, но при этом остаются все такими же утонченными и рафинированными. Мы уже записали два альбома, достаточно формальных, и теперь работаем над новым, я думаю, очень веселым, роды будут легкими.

Когда он выйдет? И что за безумие и нелепость в нем такие?

Я не знаю, зависит от календаря релизов лейбла и тому подобное. В первую очередь мы должны его закончить, мы только начали его записывать. Когда он прислал мне свой трек, я подумал, что он звучит как мой, и все думал, откуда он его взял. Ты что? Рылся в моих вещах у меня в гараже? А то, что я ему отправил, он сказал, что сильно напоминает его проект PinkCourtesyPhone, который я очень люблю. Увидим, что получится…

Ты очень часто говоришь о меланхолии, о тоске, так же у тебя называется один из альбомов. Почему?

Насколько я могу судить по русским поэтам и вашим суровым зимам, вам ее легче понять. На самом деле я думаю, все люди внутренне испытывают тоску, если у тебя есть сердце, конечно, это не красивое, а богатое чувство, это часть человеческой природы. Я с рождения постоянно нахожусь в тоске, и только своей музыкой я смог отчасти от нее освободиться.

Не тоскуешь по Arcadia?

Да, она была моим прекрасным домом и студией целых двадцать лет, это место было пропитано музыкой и искусством, само здание, почти разрушенное, когда мы взяли его в аренду, шедевр в стиле архитектуры боз-ар и раннего модернизма. Наш лофт находился на третьем этаже в салоне и чертежной комнате литейной мастерской Hecla Iron Works, сделавшей возможно самые красивые архитектурные орнаменты для нескольких известных на весь мир зданий. Я скучаю по своему прекрасному замку с видом на Ист-Ривер и Манхеттен, сколько вечеринок там прошло, какое было время, не без печальных моментов тоже.

Твой переезд в Лос-Анджелес как-то отразился на твой музыке?

Лос-Анджелес совершенно не похож на Нью-Йорк, но в моем возрасте — как раз то, что нужно. У меня красивый сад с птицами и бабочками, море цветов и разных растений, шестидесятилетнее апельсиновое дерево с нежнейшими апельсинами сорта валенсия, лимоны. Здесь еще достаточно тихо и теперь я лучше слышу свою музыку. Вильямсбург стал таким хипстерским в последние годы, а наш квартал его эпицентром и постоянным источником неимоверного шума.

Ты уже вытащил свои инструменты и многочисленные синтезаторы из коробок?

Вот это как раз то, чем я хочу заняться в следующем году, когда закончатся эти гастроли.

Каково это ездить на гастроли и играть музыку на устаревшем оборудовании? Ведь не всегда получается найти тебе пару катушечников.

Да, тяжело и становится все тяжелее найти работающие, и, конечно, сейчас не получится вот так просто позвонить и взять их в аренду, придется покопаться в дедушкином гараже. Ну ладно. В этом году я взял с собой два маленьких немецких Uher Report Monitors, 1970-х годов производства, очень компактных, четыре скорости. К сожалению, один из них барахлит, но посмотрим. На всякий случай у меня всегда есть план Б.

Ты первый раз в России?

Первый раз в Москве и это будет мой первый концерт в России. Я был пару дней в Санкт-Петербурге несколько лет назад ранним сентябрем, когда Москва была в дыму пожаров. Мы прокатились на лодке ночью по каналам, было замечательно.